Читаем без скачивания Теннис на футбольном поле [Играя в теннис с молдаванами] - Тони Хоукс

Джонни посоветовал мне остановиться в гостевом доме под названием «Бет Даниил».

– Вообще-то это скорее приют, чем гостевой дом, – сказал он по телефону. – Рай для музыкантов, писателей и художников.

– Теперь и для теннисистов. Звучит отлично.

Я спросил водителя автобуса, где мне лучше сойти, если я ищу «Бет Даниил», и он высадил меня у дорожки, ведущей в какой-то лес, и дал мне наставления, в которые я даже не постарался вникнуть.

Какая-то часть моего мозга тут же отключается, едва кто-то начинает объяснять, как куда-то пройти. Он может справиться только с первой инструкцией: «Езжайте прямо до конца, а потом на кольцевой развязке поверните налево».

Все бы ничего, если бы на этом объяснения заканчивались, но они всегда продолжаются: «Потом у заправки "Шелл поверните налево, езжайте по этой дороге с четверть мили до поворота, там увидите паб "Восходящее солнце", поверните направо…» К этому моменту вместо того, чтобы сосредоточиться на важной информации, я сосредоточиваюсь на всем, что не относится к делу. «Похоже, его шевелюра стремительно редеет, – думаю я о собеседнике. – Наверное, года за три он абсолютно облысеет».

На сей раз в результате размышлении о том, как скоро придется водителю зачесывать волосы набок, я совершенно заблудился. Для меня это казалось чем-то невообразимым. Я тащил чемодан по безлюдному лесу в израильской глуши, в поисках гостевого домика, который станет местом проведения моего теннисного матча с молдавским футболистом. Как я мог до этого дойти? Может, надо было уделять в школе больше внимания географии?

Наконец на извилистой дорожке, по которой пошел, я встретил пожилого джентльмена и спросил, не знает ли он где находится «Бет Даниил». Он затряс головой и пробормотал что-то по-немецки. Потом я спросил то же самое у женщины, и она тоже ответила мне по-немецки. Что происходит? Водитель не туда повернул и высадил меня в Штутгарте? Я прошел мимо красивого дома за деревьями, на веранде которого светловолосая девушка развешивала белье. Я окликнул ее.

– Простите, это гостевой дом?

Она молча уставилась на меня. Я сделал еще одну попытку.

– Entschuldigen Sie bitte, wo ist Bet Daniel?

О, это сработало. Она тут же протарабанила что-то по-немецки, сопровождая слова жестикуляцией, которая немного помогла понять смысл сказанного. Запомнить все я так и не смог, в основном, потому, что перерабатывал информацию о том, что девушка была раскосой. Через пять минут я оказался у другого дома и поболтал с еще одной немецкой девушкой, у которой тоже имелись проблемы с глазами. Прямо как учитель средней школы, она пыталась одновременно охватить взглядом все углы класса. Я же не мог наткнуться на немецкое религиозное поселение, где братья и сестры занимались не только обменом подарков на Рождество?

Позже я узнал, что эти люди были из христианского сообщества, которое называлось «Бет Эль» (Дом Господа), основанного в шестидесятых женщиной по имени Эмма Бергер, которая считала, что во сне ей явился Бог и велел взять с собой нескольких приятелей, уехать в Израиль и ждать конца света. В ожидании этого события они жили своей жизнью, как можно более обособленно. У них были собственная школа, собственная фабрика и собственное необычное правило, куда должны смотреть глаза. Их присутствие здесь, в лесу, заставило меня почувствовать себя в каком-то странном сне. Даже Зорая, хиппи из отеля «Петра», посчитал бы случившееся нереальным.

Я добрался до гостевого дома, но это достижение не вернуло мне ощущение реальности. Как оказалось, там не было ни стойки регистрации, ни гостей, ни персонала. Я громко крикнул:

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Но в ответ я ничего не услышал. Странно, свет горел, но дома никого не было. Судя по тому, как протекал этот странный день, то же самое можно было сказать и обо мне – не все дома. Я стал осматривать просторную гостиную, в которой главным предметом мебели был большой рояль «Стейнвей» в центральной нише. Стены были увешаны портретами музыкантов, но в одной из рам было много старых газетных вырезок, которые раскрывали тайну этого загадочного места.

Похоже, этот дом построила в 1938 году в качестве приюта женщина по имени Лилиан Фридлендер в память о ее сыне Данииле, весьма одаренном пианисте. Он был необыкновенным ребенком, которого подростком отправили на учебу в школу «Джуллиард» в Нью-Йорк, где стрессы обучения в престижном заведении оказались слишком сильными для хрупкой артистичной натуры, и юноша, как ни прискорбно, в нежном возрасте восемнадцати лет покончил жизнь самоубийством. «Стейнвей» – его рояль. Я сел за инструмент и взглянул на висящий на стене портрет. Даниил играл как раз на этом прекрасном рояле, много лет назад. Я начал импровизировать в миноре, аккордами, которые будто изливались с необычайной легкостью. Меня вдруг охватило безмятежное спокойствие, и я ощутил приток сил. Это сверхъестественно. Может, Даниил тут? Может, музыка, которую я играл, каким-то образом вызвала дух Даниила?

Потом я почувствовал, что должен спеть песню, которую написал, возможно, лет пятнадцать назад, будто сознавая, что она сочинена именно для этого мгновения. Даниил должен ее услышать. Я вспомнил все слова, будто написал их этим утром.

Висит над нами на стене портрет – он виден только мне,И незаметен больше никому, и каково от этого ему?О чем ты думаешь все ночи напролет, когда мы с нашей жизнью сводим счет?Испытываешь ли ты горе, как все мы? Иль горя ты не знаешь,Смотря на всех печально со стены?

Из музыкальных грез меня вывели аплодисменты из дальнего конца комнаты от леди в высоких резиновых сапогах, которая обратилась ко мне на иврите. Этот день и вправду выдался весьма странным. Она была первой из тех немногих израильтян, с которыми я успел повстречаться, чьи познания в английском ничуть не превосходили познания среднего молдавского футболиста. После долгих объяснений мне наконец удалось ее убедить, что я не пианист, которого попросили провести концерт, а турист, который хотел бы здесь остановиться.

– Я могу видеть управляющего? – спросил я.

– Lo, – ответила она.

Lo, как я знал, означало «нет». По-еврейски я знал два слова: ken и lo – «да» и «нет».

Когда-то я знавал одну японку, которую звали Ло, и я всегда надеялся, что она выйдет замуж за англичанина по имени Кен, и они уедут жить в Израиль. Как здорово звучали бы их имена для еврейских знакомых.

Говорят же, противоположности притягиваются.

В отсутствии управляющего мою комнату мне показала дама в резиновых сапогах, чей эклектичный наряд делал ее похожей на нечто среднее между садовником, уборщиком и южноамериканским революционером. Комната имела богемный вид, мягко выражаясь, а именно – нуждалась в ремонте, но мне было все равно. Все, чего мне хотелось, – немного отдохнуть, посидеть на кровати и морально подготовиться к матчу.

Стоя у ворот «Бет Даниил» и ожидая, пока подъедет Джонни и отвезет меня на теннисный корт, я нервно ходил взад-вперед. Где-то в подсознании все еще звучали слова из ночного кошмара. Чем больше я старался настроиться на позитивный лад, тем тревожнее и неподготовленнее себя чувствовал.

Джонни так и не приехал, вместо него моим шофером до теннисного корта стал его друг Дэнни. Оказалось, что в тот день жена Джонни попала в автокатастрофу, и он отправился с ней в больницу.

И снова голоса в голове: «Не играй со Спыну!»

Дэнни использовал слова по минимуму, и по его поведению можно было предположить, что его раздражала необходимость меня подвозить, поскольку Джонни он ничего должен не был. В теннисном клубе он холодно объявил:

– Молдаванин ждет внутри.

Я почувствовал себя шпионом. В теннисной форме.

– Мы арендовали внутренний корт, – продолжил господин Само Обаяние. – У вас полтора часа. Джонни говорит, что этот парень неплохо играет, так что будьте осторожны.

– Спасибо, – сказал я, надеясь услышать пожелание удачи, но Дэнни только хмыкнул и уехал.

Я открыл ворота и вошел в теннисный клуб, осознавая что завершению моей эпической борьбы не хватает последнего такта. Отказавшись от прессы, которая могла бы сделать этот матч ярким событием и, возможно, привлекла бы зрителей, я входил в сонный пригородный теннисный клуб с нулевым антуражем. Единственный способ узнать о нашем классическом противостоянии – посмотреть запись моей камеры, которую я с трудом нес под мышкой, вместе со штативом. Я походил, скорее, на радостного папашу, желающего снять на пленку свое многообещающее чадо, чем на талантливого спортсмена, подготовленного к игре. Тем не менее я испытывал гордость от того, что мне удалось добраться до этой стадии. Временами в Молдове возможность проведения матча с одиннадцатым футболистом казалась чем-то на грани фантастики. Теперь все происходило наяву. В моей голове зазвучал голос комментатора.